Хочется, до хрипоты, до боли в глазах...Хочется быть хорошим. Хочется делать добро, любить себя и тех, кто вокруг. Хочется ходить с прямой спиной, не оглядываться ночью, думать спокойно, не распыляться по мелочам.
Хочется быть хорошим...Хорошо делать, хочется стараться быть лучше. Хочется не быть лучшим,а научиться делать хорошо.
Но каждый раз, когда я думаю, что все это осуществимо, каждый раз понимаю, что ошибаюсь.
Так хочется не ошибаться...

"Мы работаем для того, чтобы жить".
Но я уже не знаю, что из этого лучше...

Просто действительно очень сильно устаешь, от такого лета. Никто никогда не обещал, что будет легко. Но, господь, сделай так, чтобы люди смогли справляться без меня.

Когда я был сопливым пятилетним малышом, я любил пересматривать вторую часть Терминатора, где превосходный Арнольд с голой бритой задницей, и где этот очаровательный робот, превращающийся в любого человека и его руки, стальные глыбы холодного льда.
И столь разумное сочетания дня и ночи, и мускулистое поджарое тело Сары Коннор. И ее мальчик, гоняющий на мотоцикле и грабящий банкоматы. И эта фатальная сцена с горящим грузовиком, до слез трогательная сцена в которой Терминатору приходится умереть в раскаленной лаваподобной жидкости.
И я искренне верил в то, что какому-то проходимцу с камерой просто повезло заснять все эти события, произошедшие не так давно в Америке. И я всегда хотел быть этим проходимцем. Поймать тот момент, когда совершаются чудеса. Когда оживают роботы, комната превращается в мистический лес, или в раскаленной лаве погибает железный разум, спрятанный в полубожественное тело.
Все рано или поздно становится на свои места...

Бля...когда я трезвый, я по-моему, какой-то мудак...

Как это ни печально, но это моя жизнь. И эти воспоминания и это сумасбродное легкое прошлое тоже мое. Грузное настоящее, ситуативные и внутренние проблемы, споры в голове с самим собой. Я тщетно стараюсь каждую секунду снова наебать человечество, но уже не в состоянии наебывать себя...

Все началось с того момента, как мы поднимались по эскалатору на станции метро Парк Победы. Было очень много людей, каждый наступал на пятки другому, кто-то успевал поругаться и высказать свое неудовольство. Но один ветеран, с широкой и длинной пепельной бородой, в орденах и медалях по обе стороны зеленого пиджака, спускаясь против движения толпы с двумя моложавыми родственниками, несшими два огромных букета кровавых гвоздик, приковал нас всех. Нас было не меньше нескольких сотен. И я не видел человека, который бы посмел не хлопать. Рука старика твердо отдавала честь толпе, а нижняя губа немного дрожала. Родственники довольно и немного смущенно улыбались. Я стоял, чувствуя, как от рук и висков по телу расходится легкая, приятная дрожь.

Я не хочу говорить, что они воевали за мое будущее, не хочу сказать, что я живу в свободной стране исключительно благодаря этим людям. Но мне безумно приятно, что погубленная молодость ветеранов была оправдана всеобщим признанием и благодарностью.

Это как будто что-то вчерашнее.
Как будто я до конца не успел или наоборот сильно затянул, но явно не закончил вовремя. Быть может назвав вещи своими именами, принимая мучительную правду такой, какая она есть, я бы избежал всего того ада, что сейчас замерзает в моей голове.
Я, как будто, остался не там и не здесь,как будто максимально потерян для себя самого. Еще с неделю назад, я не мог представить, что мои проблемы будут много серьезней тоски по пьянящим и освобождающим благам. Еще с неделю назад, я знал куда звонить, пусть и не знал, что говорить.
И я знаю, что сегодня за ночь...
Но, это наверное последнее что я знаю, но даже в этом, я совсем не уверен...

А когда, лет 8 назад, хоронили деда, я увидел на кладбище, территорию, отгороженную под могилки. Меня тогда до судорог дернуло то, что могила была одна, а место - для троих. И как бабушка сказала: "Здесь дедушка лежит, здесь мама моя ляжет, а тут и я рядом с ними"
Я тогда подумал, что не бывает хорошей жизни. Что все равно, как бы ты ни жил, придется рано или поздно думать о том, что пора бы и место на кладбище выбрать. Каждое утро, когда просыпаешься, возникает мысль столь радующая американцев, и столь трагическая для меня: "Сегодня, первый день остатка твоей жизни".
И как глупо радоваться детству ненасытно стремясь впитать в себя дни, чтобы быть старше, чтобы в определенный момент понять, что считаешь дни, но уже до могилы. И какие могут быть планы, какие мечты, пока у тебя еще нет места на кладбище.

Гробы, поцелуи в лоб покойника, руки трясущиеся в горестном страдании, лицемерные полупьяные речи на поминках - все это не мое.
Я слишком люблю своих потенциальных родственников, детей, друзей и всех подобных, чтобы заставлять их организовывать похороны, покупать место на кладбище, созывать гостей. Умер и умер. Кто вспомнит - будет послан нахуй, кто не вспомнит - еще дальше.
Я бы ни за что на свете не хотел, вновь видеть трех здоровенных мужиков, хоронящих жену и мать, и смирившеюся старушку, трясущуюся над гробом дочери. Спасибо не надо.
И эти слова, от которых то гневно, то скорбно грешат руки с бутылкой. И этот кошмар, что хоронят живую...
И эти руки, как будто из пластилина, и этот лоб, как будто из гранита...